Представитель известной актерской династии сыграл свою первую главную роль в тринадцать лет в «Возвращении» Андрея Звягинцева. Сегодня Иван Добронравов один из самых нужных актеров собственного поколения и дебютант в роли кинорежиссера. Недавно вышел его мини-сериал «Никто не знает про Маньпупунер», которые он снял с семьей. О подводных камнях професии, отчислении из театрального университета, комплексах из-за известной фамилии и полном «симбиозе» с женой — в эксклюзивном интервью журнальчику «Атмосфера».
— Ваня, что ты ощущаешь после выхода кинофильма, все же дебют в роли кинорежиссера?
— И облегчение, и тревогу, все совместно. Наверняка, чувство как у марафонца. Я, правда, не бегал, однако у меня супруга бежала 40 два километра. И когда я глядел на нее после пересечения финальной черты, то лицезрел, с одной стороны, облегчение, что все закончено, а с иной — грусть, что все завершилось. Есть пройденный путь и трепетное предвкушение того, как кинофильм воспримет зритель. Мы в него вложили много сил и души. Я был бы весьма рад, если б люди это ощутили. Однако я понимаю, что восприятие хоть какого искусства — дело личное. Не достаточно того, сегодня может не приглянуться, а завтра зацепить, тронуть, восхитить. Я сам много раз брался за книжку либо за кинофильм, и не интересовало, кидал читать либо глядеть. А спустя пару лет, соприкоснувшись опять, задумывался: «Боже мой, какое замечательное кино, а я его совершенно не рассмотрел». То же самое с книжкой. И я уже получаю оборотную связь, которая внушает мне усмотрительный оптимизм, что у нас вышла не плохая история, трогающая людей. При всем этом я чуть-чуть отсеиваю представления людей, которые находятся рядом, невзирая на то что их суждения мне дороги и ценны. Просто поэтому что, мой внутренний критик всегда говорит: «Ну, они же тебя обожают, потому так и говорят». Однако тем не наименее мои контакты отыскали и те, с кем я не знаком, и из творческой среды, и обыденные зрители, которые благодарят за кинофильм.
— Сам не ищешь отзывы, критику, не смотришь рейтинги?
— Естественно, залезаю всюду. (Смеется.) Это мой 1-ый опыт в новом качестве, и мне весьма любопытно, как люди реагируют. Мне любопытно обдумывать, верно ли донесены какие-то мои мысли, посылы.
— А по поводу сыгранных ролей ты так же ожидаешь и анализируешь оборотную связь?
— С актерской профессией уже проще, поэтому что я много лет этим занимаюсь, и совершенно режиссерская позиция все же имеет под собой больше рычагов для управления создаваемой историей, а актерская цель — другая, и ее, мне кажется, трудно подстроить под мировоззрение зрителей. Ты должен просто отлично сыграть. Однако наша профессия — зеркальная. Нереально играть спектакль на пустой зал. Должен быть хотя бы один зритель. И конкретно по нему ты должен ощущать, что работает, а что нет.
— Главный герой твоего кинофильма смертельно болен, однако он с друзьями движется в путешествие мечты. Не будем говорить, чем все завершается, однако совершенно ты сам как зритель можешь считать светлой историю с катастрофическим концом?
— Не желаю говорить какие-то пафосные слова, однако начиная с самого грустного мультика «Варежка» можно проследить, что печальные и светлые истории — это наша российская идентичность. Мы все сотканы из того, что у нас и то, и другое рядом. Например, в картине «В бой идут одни „старики“ неописуемо печальный финальный этап, однако при всем этом он светлый, поэтому что после кинофильма не возникает гнетущего чувства, что все пропало. Нет, мы думаем, что все равно как-то сможем, как-то будем жить далее. Однако если для определенной истории неплох незапятнанный хеппи-энд, то почему бы его не сделать? А если логичен катастрофичный хеппи-энд, необходимо так и заканчивать, а не играть со зрителем в поддавки. Любая история живет по своим законам.
— А почему ты решил испытать себя в режиссуре? Ведь у тебя все отлично в актерской профессии…
— С одной стороны, все случилось случаем, а с иной — идея о режиссуре издавна подспудно посиживала у меня в голове. Потому что я человек пытливый, на съемочных площадках постоянно узнавал детали у осветителей, гримеров, костюмеров. А в детстве я весьма нередко бывал в театре с отцом, и пока он репетировал, я тоже подобные вещи изучал, путешествуя по всем цехам. Не считая того, иногда на съемках я задумывался о том, вроде бы снял это сам. А прямо перед пандемией у меня появилась пауза в работе, и чтоб не простаивать, мы с 2-мя моими сотрудниками и друзьями — Димой Ендальцевым и Федей Малышевым — решили пойти поучиться. Поточнее, я отправился с ними за компанию. Мне постоянно этого хотелось, однако один я не отваживался. Другими словами ряд деталей, как это нередко бывает в жизни, привел к такому развитию событий. В итоге я закончил Высшие режиссерские курсы.
— Что скажешь, сравнивая актерскую и режиссерскую профессии по сложности?
— У меня нет конкретного ответа. Однако сейчас я однозначно понимаю, что снимать кино весьма тяжело, режиссер — сложнейшая профессия. Я чувствовал тяжесть любой день, каждую мин. Однако потому что я весьма полюбил материал и у меня подобралась неописуемо сплоченная съемочная группа (мы одной семьей прожили месяц в лесах под Пермью), все можно было преодолеть. У нас случилось такое единение, что я испытывал нечто, граничащее со счастьем. Пройдя этот путь, я сообразил, что, невзирая на то что в художественном плане капитан корабля, другими словами режиссер, — это финальная инстанция, он должен осознавать, что от всех людей на судне зависит, доплывут они либо нет. А во время творческого процесса мне может казаться, что верно сделать так, а другим, что лучше сделать по другому. И вот отыскивать контакт, даже когда для тебя приходится брать решение на себя, было, так скажем, испытанием. Бывает, что входишь в работу друзьями, а расходишься не друзьями. А здесь необходимо было войти семьей и выйти семьей, это наша кинокомпания. Однако мы это преодолели.
— А разве по другому может быть?
— По-разному бывает. Никогда не говори „никогда“. Потому здесь было весьма важно хорошо выстроить отношения, что у нас с фуррором вышло.
— Аня — главный продюсер проекта. Вы были равноправным тандемом либо кое-где последнее слово оставалось за ней?
— У нас с Аней полнейший симбиоз, мы дополняем друг дружку и в один момент расставили флажки: „Вот это моя часть работы, а это твоя“. И я не лезу туда, где она — основная, а она не мешает мне там, где я рулю. Однако при всем этом, если ей нужна моя помощь, она подойдет, спросит. То же самое я, если мне нужен ее совет.
— Однако режиссеру постоянно охото больше способностей, соответственно, издержек: средств либо времени, а продюсер все равно за бюджет отвечает.
— Моя цель как режиссера — услышать бюджет и придумать все так, чтоб в него уложиться.
— Однако такие сложности у вас были либо какие-то другие?
— Сложности в кино в принципе есть постоянно. Они появляются каждую секунду, каждую мин, в особенности в проекте, который полностью происходит в экстремальных критериях, с переходами горных рек, неизменными лесными съемками и тому схожим. Однако самое красивое, что меня никто не ставил в положение — только так и для этого делай, что хочешь. Мы приходили, садились и решали делему: „Давайте, означает, вот тут поедем туда, а не туда“ либо „Я переставлю эти сцены местами“. Мы совместно проходили этот путь.
— Как актер ты умеешь подчиняться режиссеру либо просто слушать его, не предлагая свои идеи?
— Я умею, как мне кажется, слышать режиссера, однако постоянно стараюсь приносить домашние выработки. Могу сказать: „Вот мы вчера сняли эту сцену подобным образом, а мне подумалось, что было бы разумно ее сделать вот так. Что вы думаете на этот счет?“ И даже, если я слышу отказ, стараюсь уговорить отдать мне хотя бы один дублик, сыграть так, как мне кажется правильным, а решение при монтаже все равно остается за режиссером. И отрадно, когда режиссер идет на контакт, поэтому что определенные считают, что мы, артисты, пытаемся выставлять себя, увлечены совсем придуманными вещами, которые к материалу не имеют никакого дела. Однако это не так. Хотя, непременно, мы знаем только часть плана, которая называется „моя роль“. И иногда в итоге я смотрю материал и понимаю, как же режиссер был прав, поэтому что я не лицезрел общей картины.
— Аня ездила с тобой на весь съемочный период? Ведь у вас была непростая экспедиция, хотя, наверняка, не приходилось самому сплавляться по рекам, однако даже по инфраструктуре.
— Да, Аня была весь месяц с нами. Не достаточно того, мы ездили втроем с дочкой и все отлично выдержали. Хотя в некий момент это перевоплотился и для съемочной группы в такое же опасное, интересное и тяжелое испытание, как и для героев, о которых речь идет в кинофильме.
— Прочитав сценарий, ты зажегся им, понимая, что даже места съемок довольно экстремальные?
— Ой, на этом пути было много моментов, когда мне весьма хотелось свернуть и сказать: „Нет, я не буду это создавать“, однако снова же мы с Аней друг дружку поддерживали, и если было очень тяжело, она мне просто говорила: „Что бы ни случилось, у нас все получится“.
— Ну, с женой-марафонцем не пропадешь. К слову, марафон был уже в вашу семейную бытность?
— Да, это было в прошедшем году на московском марафоне.
— Аня совершенно спортсменка?
— Нет, она прочла книгу Мураками „О чем я говорю, когда говорю о беге“. Хотя, по-моему, бегать она начала еще ранее, однако книга укрепила ее в любви к бегу. И в некий момент, кажется, в собственный день рождения, она просто взяла и сообщила: „Так, желаю пробежать марафон“ — и зарегалась на московский марафон. Она бежала 5 часов либо четыре с половиной.
— А ты в которых отношениях с бегом?
— Я, если честно, не люблю бегать, только если поиграть в футбол либо баскетбол. А совершенно все, что соединено со словом „кардио“, — не моя тема. Аня мне временами дает бегать, однако мы друг дружку слышим, и я ей сообщил, что мне это не в кайф.
— Однако у вас есть какие-то общие увлечения, интересы не считая кино?
— Наше увлечение — быть совместно. Вкупе готовить, совместно путешествовать, совместно кино глядеть, совместно в парках ходить. Это не так нередко случается, поэтому что у всех работа, однако мы весьма любим проводить время вдвоем. И с дочкой. Потому, невзирая на все сложности, нам было весьма отлично и на съемках.
— Ты совершенно, как я посмотрю, везунчик на тяжеленькие съемки. Никогда ничего не останавливало?
— Съемочный процесс — совершенно не самая комфортабельная обстановка в любом смысле, поэтому что ты всякий раз сталкиваешься с теми либо другими проблемами. Часто люди, которые в первый раз попадают на съемочную площадку, бывают в шоке даже от 1-го ожидания. Безрассудно тяжело в течение восьми-девяти часов находиться в весьма маленьком пространстве, где поставлено большущее количество световых устройств и полностью нет вентиляции, а такое тоже случается. Иногда мозг просто отрешается работать, и ты обязан создавать перерывы хотя бы по пять-семь минут, чтоб просто подышать воздухом. Я недавно говорил со своими друзьями, которые к кино не имеют дела. Приехал после смены, где половину времени в реке плавал, и поведал им об этом. А когда они поглядели кинофильм, узрели, что это продолжалось две мин, и начали меня подозревать в том, что я хитрил, говоря, что полдня был в воде. Пришлось разъяснять, что на дисплее то, что снимают полдня, и занимает две-три мин. А совершенно, когда в сценарии написано „плывет через реку“, в один момент нужно готовиться к тому, что будет тяжело, однако фраза „идут по коридору“ не говорит о том, что этот коридор будет на минус 3-ем этаже недостроенного строения. Потому иногда трудности тебя настигают в нежданных местах. Однако я так люблю свою работу и это все так интересно, что все невзгоды и трудности касаемо каких-либо физических нагрузок блекнут перед тем, что хранит внутри себя материал.
— Ты возжелал стать актером еще до того, как старший брат Витя поступил в Щукинское театральное училище?
— Это просто было некое явное поступательное движение. С самого ранешнего юношества я осознавал, что после школы нужно идти в институт, и, естественно, в театральный. С Витей это впрямую не соединено. Хотя, может быть, если б он избрал иной путь, однако это сослагательное наклонение, я бы не оказался в Щуке. Другое дело, что позже в институте навалился груз неописуемой ответственности, и от того, что Витя обучался там, и от того, что папа у меня в профессии, и от того, что я пришел уже довольно известным, для кого-либо даже состоявшимся артистом. Это мне жутко мешало, и, если честно, в 1-ый год я не выдержал, меня же отчислили.
— Как конкретно мешало? И по какой непосредственно причине отчислили?
— Обстоятельств была масса. Я и лоботрясничал, поэтому что все же возраст подобной был, поступил в один момент после школы и, естественно, не исполнял того, что необходимо было на мастерстве. Я не мог просто выйти и сыграть какой-либо этюд, поэтому что у меня была установка, что это должен быть этюд, который позже будет вписан в историю института золотыми буквами. (Смеется.) Потому когда ко мне подступали сокурсники и говорили: „Давай вот это создадим либо это“ — я отвечал: „Да нет, наверняка, этот этюд не весьма, я на данный момент посижу, подумаю и чего-нибудть придумаю“. Однако так, естественно, ничего и не придумывал. И уже после отчисления и перепоступления ко мне пришло осознание, что все же учеба — это путь проб и ошибок и тупо от себя ожидать в один момент в общей сложности на 5 с плюсом. А сначала, на первом курсе, я сам себя якобы уверял в том, что меня взяли не поэтому, что я отлично показался и я неплохой артист, а поэтому, что брат и папа у меня вот такие. И это рождало во мне кучу комплексов.
— Не задумывался поменять университет, раз здесь отчислили?
— Нет, я как раз желал обучаться конкретно там, к тому же в некий момент возникло желание реабилитироваться и восстановить статус-кво, доказав что-то себе и всем остальным. К слову, Витя, поступая, немножко не добрал баллов до бесплатного обучения, однако в результате перебежал на бесплатное отделение, а я поступил на бесплатный курс, а 2-ой раз оказался на платном.
— У вас на данный момент с Витей дружба и близость, однако помню, что во времена твоей молодости у вас были суровые разногласия и ссоры?
— У нас вправду был длинный конфликтный период во время моего пубертата, и даже в момент поступления в институт наши дела тяжело складывались. Мне казалось, что Витя меня не соображает, я удивлялся, что мы так по-разному смотрим на мир, ведь мы же братья. А позже я немного повзрослел и пришел к увлекательному умозаключению, что мы с ним братья, однако мы различные, и это как раз отлично. А ранее я боролся с данной разностью, всегда обосновывал ему свою правоту: „Нет, это только так, и никак по другому“. А он мне возражал: „Нет, это не так, ты просто не понимаешь, поверь мне, я немного старше, я понимаю, что говорю“. И у нас были прямо баталии. Однако мы сыновья одних родителей, которые нас учили, что в базе в общей сложности стоит любовь. И на данный момент самое важное в наших отношениях то, что мы весьма желаем разговаривать. Недавно я заехал к нему, даже не помню для чего. Считал, что на 5 минут, а в итоге уехал в полшестого утра. Мы зацепились языками и проговорили всю ночь, не замечая времени.
— А вы же с Витей обучались в школе-интернате. Ты расслабленно это решение родителей воспринял и шел туда сначала без слез?
— Это, наверняка, было, однако у меня слезы лились и всякий раз, когда я на три месяца к бабушке в летнюю пору уезжал. Ну и что? Так было 1-ые дня два-три, а позже я шел гулять и забывал обо всем, был счастлив там. По-моему, нормально для хоть какого малыша, привязанного к любящим родителям, испытывать дискомфорт, когда ты на время расстаешься с ними. Даже на съемках в „Возвращении“ (в первом проекте, где я находился один, на прошлом, „Тайге“, весь съемочный период со мной была бабушка) у меня сначала появлялись какие-то слезы. Хотя я там был окружен любовью и заботой, плюс ко всему моего отца играл Костя Лавроненко, которого я знал просто с пеленок. Они с отцом в „Сатириконе“ играли. 1-ые отрывы от семьи постоянно печальные, болезненные. Я сейчас время от времени дочку на дачу отвожу, и она в 1-ый момент постоянно говорит: „Не уезжай, я не желаю“, однако это не означает, что она не желает. Это просто естественная реакция. И недозволено же малыша всегда держать при для себя. Это даже непедагогично, поэтому что может привести к тому, что уже взрослым он без тебя шагу ступить не сумеет. И совершенно, это только так звучит „интернат“, а у нас была блестящая школа с красивыми учителями. Мать некое время там работала, и у нее были дружеские дела с педагогическим составом. У нас не было подобного, как на данный момент у меня с дочкой, когда я перед тем, как дать ее в 1-ый класс, исследовал кучу школ. Тогда же подвернулся подобной вариант, он был весьма комфортным, почему бы не использовать им, решили родители. Я в пн шел туда, а в субботу возвращался домой. И я с теплом вспоминаю эти дни.
— Вы с Аней уже пятнадцать лет совместно. Вы похожи почти во всем либо просто так осознаете друг дружку?
— Мы полностью сходимся в чувстве юмора. А я считаю весьма значимым, чтоб любящим людям нравились шуточки друг дружку. И нам любопытно вместе, и постоянно есть что обсудить и даже о чем помолчать. Однако на определенные вещи у нас различные взоры. И мы не пытаемся друг дружку переубедить. Самое главное, чтоб двум людям хотелось быть совместно.
— Вы расписались через 7 лет совместной жизни. Почему вдруг надумали, если и так все было отлично?
— Ане захотелось женитьбу, я ее поддержал в этом смысле, хотя сначала был весьма скептично настроен. Я совершенно бурные события, в особенности когда они посвящены частично мне и приходится быть в центре внимания, не весьма люблю. До сего времени даже дни рождения справляю тяжело. Зажимаюсь, когда приходится слушать тосты в свою сторону. Мне постоянно охото в один момент перевести стрелки и сказать: „Давайте просто посидим, поболтаем, мы тут собрались для того, чтоб отлично провести время совместно“. Однако я, если честно, признателен Ане, что мы это сделали, поэтому что это был красивый вечер. Это стало вправду хорошим поводом собрать в одном пространстве совсем различных людей, в том числе огромное количество родственников из Таганрога. Это весьма не плохая страница в нашей совместной жизни.
— Ничего не поменялось после чего?
— Нет, и в этом прекрасность наших отношений, что за женитьбой не последовало никаких конфигураций. Просто был потрясающий вечер, и мы пошли далее.
— Вы совершенно не ссоритесь? Ну, пусть не бурно, однако так чтоб полдня–день молчать…
— Бывает. Это называется „взять паузу“, что не постоянно плохо. Необходимо помолчать немножко, чтоб не сказать того, за что будешь себя ругать.
— У вас в семье есть главный, быть может, тоже поделены сферы ответственности, как в работе? И нет в сознании установки, что гражданин должен зарабатывать больше?
— Нет, мы команда. И у нас никогда не было никаких разногласий по этому поводу. Естественно, я буду создавать все, чтоб самому зарабатывать, однако как я могу быть против, если у Ани что-то идет лучше, чем у меня.
— С рождением дочки не приходилось идти на какие-то компромиссы, соглашаясь на роли в кино?
— Пока бог миловал, я не оказывался в таком уж суровом положении. Ну и родители временами помогают. Если на кону будет стоять благополучие семьи либо мои амбиции, не думаю, что амбиции перевесят. Просто есть ряд вещей, на которые меня даже семья не принудит идти. Понимаю, что, напротив, они сообщат: „Давай мы лучше ‘ремешок затянем“, и все будет отлично». Однако я не буду хитрить: зарабатывать много — отлично.
При всем этом я не подобной уж любитель излишеств. Хотя наверное если кто-то поглядит на мою жизнь, то произнесет: «А это что, не излишества?» Однако я не вправе кого-то учить, как жить, как зарабатывать и на что соглашаться. Я прошел период, когда признавал только свою правду и больше ничью. Однако это были годы, связанные со становлением личности. А на данный момент я понимаю и принимаю все обилие жизни.
Как проходила съемка Ивана Добронравова для ноябрьского номера журнальчика «Атмосфера», смотрите тут.
