Актер Александр Мизев становится все поплурянее. За брутальной внешностью прячется узкая натура, интересующаяся жизнью во всех проявлениях. О встрече с далай-ламой и работе с Наоми Кэмпбелл, революционерах и гуманизме, брошенных окурках и медитациях с метлой в руках — в эксклюзивном интервью журнальчику «Атмосфера».
— Александр, в онлайн-кинотеатре Start звучная премьера телесериала Андрея Кончаловского «Хроники русской революции», в каком вы играете одну из значимых ролей. Как у вас чувства после просмотра? Это то, чего же вы ждали?
— Непременно, картина в голове разнится с тем, что видишь на дисплее. Мне кажется, это полностью постоянно и всюду так. Для меня нежданным был ритм кино, почему-либо казалось вначале, что картина обязана быть динамичнее. Однако меня это не смутило. Напротив, я как-то успокоился и вошел в резонанс с тем, что дает режиссер. Это просто другое видение, увлекательное для меня.
— Да, я тоже направила на это внимание — как якобы снято в духе старого русского кино…
— Я могу отметить, что больше в общей сложности меня порадовало в этом темпе — десятисекундные паузы. Они не характерны сегодняшним фильмам, в особенности снятым для платформ, поэтому что необходимо всегда двигать сюжет. В современном кино, как мне кажется, совершенно есть тенденция к завышению ритма, чтоб зритель не заскучал, а тут как якобы бы картина дает время помыслить, почувствовать атмосферу, что-то ощутить. Мне это весьма нравится. Хотя не исключено, что у кого-либо будет другое мировоззрение.
— На данный момент уже есть 1-ые отзывы, 1-ые рецензии, в том числе и критичные. К примеру, то, что известные исторические личности, революционеры, такие как Троцкий, Ленин, Гапон, показаны какими-то маленькими бандюганами, жуликами.
— По сути я люблю мониторить оборотную связь, и да, кто-то вправду считает их маленькими, однако у меня как у зрителя подобного чувства не появилось. Мне весьма приглянулась работа Жени Ткачука, который сыграл Ленина. Он вправду очень энергичный, харизматичный человек, включенный, заряженный, страстный. И беря во внимание пассивность почти всех политиков начала XX века, я не удивлен, что конкретно за Лениным пошли люди.
— У вас есть энтузиазм к тому периоду русской истории?
— История со школы мой возлюбленный предмет. Большой привет передаю своим педагогам, они неповторимые люди. Я сменил много школ за время собственной молодости. И в любой из них мне попадались красивые учителя. Они весьма обожали собственный предмет, это постоянно чувствовалось, потому, наверняка, я тоже полюбил историю– как иностранную, как и отечественную. И в целом возможность поучаствовать в историческом проекте для меня большущее наслаждение.
— А к собственному герою, революционеру и главе террористической группы Лютеру вы как относитесь?
— Мне было любопытно за ним следить. Мне нравится спонтанность моего героя. Та энергия, которую он испускает на дисплее. Однако я бы, наверняка, желал лицезреть его еще больше конструктивным в собственных проявлениях. Мне кажется, он недостаточно циничен при всей собственной циничности. Как давал информацию выдающийся мастер Леонид Ефимович Хейфец, с которым я время от времени общался во время учебы в театральном институте, необходимо очень обострять драматургию, чтоб получить мощный зрительский отклик. Все же драматургия — это не ежедневная жизнь.
— Во время съемок вы давали свою трактовку вида Андрею Сергеевичу? Как в целом для вас работалось с режиссером-легендой?
— Да, какие-то вещи я предлагал, что-то принималось, что-то нет, что-то мне нравилось, что-то нет. Это полностью нормально. Наши видения сталкивались, мы находили общий язык. Как у нас вышло, судить зрителю. Что касается 2-ой части вопроса, Андрей Сергеевич Кончаловский — это главная фигура не только российского, однако и мирового синематографа. От этого никуда не деться. Начиная с его первых картин и совместных работ с Андреем Тарковским и заканчивая «Хрониками русской революции». И, непременно, его масштаб оказывал на меня воздействие. Даже чрезвычайно.
— Вы не разочарованы?
— Я не до конца удовлетворен, скажу для вас откровенно, однако полностью однозначно не разочарован.
— Как для вас кажется, революционерами стают люди с протестным мышлением?
— Мне кажется, революционерами движет неудовлетворенность. А далее уже любой личный вариант нужно разбирать. Однако это точно некое несогласие с обычным положением дел. Это не постоянно плохо — быть революционером. Революции происходили не только в политике, однако и в медицине, к примеру. Когда-то революционным методом взяли коровью оспу и привили ее человеку, и так мы получили спасительную вакцину.
— Вы по натуре человек-революционер либо для вас свойственен более эволюционный путь, диалога, выравнивания конфликтов?
— Я в первый раз сегодня перед нашим интервью понял, что мне уже идет 4-ый десяток, оказывается. На днях исполнится 30 четыре. Я полностью тихо к этому отношусь. Просто никогда подобным образом не формулировал для себя собственный возраст. Есть расхожая фраза, что первую часть собственной жизни люди должны быть революционерами, а вторую часть — консерваторами, и это как будто показатель поочередного развития. Выскажемся так, в эволюцию, закономерное преобразование я все же верю больше. (Улыбается.) Однако время от времени, коль уж мы упомянули медицину, гниющие части нужно отсекать.
— А вы переживали подростковые мятежи?
— Непременно. Совершенно, то, что меня сформировало, мне кажется, мои подростковые мятежи… Я вот только что успокоился (смеется), начал осознавать, что кроме страсти еще есть и рассудок.
— В чем непосредственно выражался ваш протест?
— Красота молодости, как мне кажется, состоит в том, что молодые люди безотчетно, чувственно, как звериное, чувствуют разрушительные стороны жизни. Болезненные надрывы. Они отличные диагностики социума. Я весьма остро реагировал на кажущуюся мне несправедливость, пробовал ее убрать. К примеру, подбирал бычки за однокурсниками, поэтому что кидать бычки — это нехорошо и некорректно.
— Вы сообщили, что поменяли несколько школ. Это соединено с переездом? Я прочла, что вы родом из Белгородской области.
— Да, когда мне было восемь лет, наша семья переехала из Белгородской области в Московскую. Сначала я обучался в общеобразовательной школе, однако родители посчитали, что гимназия лучше. Однако ее тоже пришлось бросить из-за переезда и пойти в подмосковную. По ощущениям моим и родителей образование там казалось приемлемым, однако недостающим. А хотелось уже готовиться к институту. Потому я перебежал в школу в Москве. И эти два с половиной часа, которые я проводил в маршрутках, в течение пары лет вылетали из моей жизни. Однако это была, выскажемся так, осмысленная необходимость.
— На вас воздействовали эти переезды? Дети довольно остро переживают разрыв с друзьями, компанией.
— Да, я тяжело переживал перемены. Как и хоть какому ребенку, мне хотелось чувствовать себя частью группы. В силу различных деталей это не постоянно выходило, потому я иногда ощущал себя одиноким. Новичков инспектируют в любом новом коллективе, и приходилось всякий раз поновой обустраивать свою социальную жизнь. Я от этого уставал.
— Вначале вы были настроены на суровое экономическое образование. Как это совмещалось с моделингом?
— Это случилось спонтанно. В одном из торговых центров ко мне подошла агент из модельного агентства, сообщила, что лицезреет мой потенциал, и оставила визитку. И я помыслил: а почему бы не испытать? Моя деятельность в модельной сфере шла волнами. Некое количество месяцев, даже лет я работал, позже делал перерыв, опять участвовал в показах. У меня выходило кооперировать и поездки, и образование. Я даже лицезрел в этом возможность чему-то научиться. К примеру, британский подтянул, поэтому что мне хотелось разговаривать с сотрудниками, и совершенно с людьми вокруг. Также я посещал в иностранных вузах лекции по современному искусству неофициально, меня друзья проводили в аудиторию.
— Вы участвовали в суровых показах, Неделях моды. С кем из узнаваемых дизайнеров познакомились?
— Я работал с подобными моделями, как, к примеру, Наоми Кэмпбелл, Ирина Шейк. На показе Givenchy познакомился с Рикардо Тишине. Участвовал в показе Дриса Ван Нотена, открывал шоу Comme des Garcons в Париже. Сотрудничал с Yves Saint Laurent, с Филиппом Плейном делал несколько шоу в Италии. Да много чего же было, какие-то японские, корейские бренды.
— Для вас это нравилось?
— Да, мне было любопытно. И я даже не буду оправдываться. (Смеется.) Существует растиражированный стереотип по поводу того, что моделинг — ветреная деятельность. Однако тогда я не воспринимал ее так. Прямо до того момента, как попал в Южную Корею и несколько месяцев жил там. И вот эта парадигма — дом-работа, работа-дом — меня заморила и привела к идеологическому кризису. (Улыбается.) Я помыслил: сегодня 10 показов, завтра 20, послезавтра 50. Сколько так может длиться? А далее что? В чем смысл? И решил возвратиться в театральный институт, который бросил. Брал кредит на учебу, устроился на работу дворником — впрочем, об этом я уже говорил в интервью.
— Девушкам довольно трудно в модельном бизнесе, все посиживают на диете, чтоб быть в форме. А парням?
— Не понимаю, как другим, мне было просто. Я особо не заморачивался насчет собственного облика. Если я вижу, что набрал вес, думаю, нужно с фастфудом завязать на некое время. Не поэтому, что меня не возьмут на работу (меня брали), просто самому неуютно. Мне приятнее на себя глядеть в зеркало, когда я в форме.
— Одежка вам означает мало больше, чем для обыденного среднего российского мужчины?
— Я думаю, чуть-чуть меньше, поэтому что, находясь в модельном бизнесе, я сообразил приблизительно, как создаются тренды и чего же они стоят. Я лицезрел, как весьма крутые дизайнеры брали мерки с одежки ребят, которую те или сами шили, или отыскали кое-где в секонд-хендах. А позже делали те же самые вещи, однако из более дорогой ткани. И практически я сообразил, что вся престижная сфера — это заменитель. Думаю, большая часть дизайнеров занимается просто проф заимствованием. Для меня нет различия меж пальто за 100 тыс. руб. и за тыс. руб., если мне в нем уютно и оно мне нравится.
— Другими словами история с модой весьма очень раздута?
— В контексте ценности вещей и того, как люди смотрятся, я думаю, что да. Я обращаю внимание на то, как человек себя чувствует в собственной одежке. Если передо мной посиживает интеллигентный гражданин в холщовом мешке, перешитом под рубаху, при всем этом он в этом облачении органичен, адекватен, к нему нет вопросов. Для меня главное — сочетание внутреннего и внешнего. Можно в весьма дорогой одежке смотреться забавно.
— Вы пробовали самые различные профессии– даже звонарем были при храме, дворником. Это некое любопытство к жизни?
— Да, мне просто любопытно все испытать. А раз любопытно, почему бы и нет? Никто же не воспретит мне метлу в руки взять. Дворник — классная профессия, медитативная. На данный момент мне захотелось научиться стричь людей. Вот уже практически год я занимаюсь мужскими стрижками, вроде отлично выходит.
— Вы становитесь все популярнее как актер, люди знают, к кому они приходят стричься?
— Время от времени узнают.
— Какая реакция?
— Самая различная. Мне не весьма уютно, когда реакция очень воодушевленная. Я ощущаю в этот момент, как якобы меня ставят на некий особый пьедестал. В этом пропадает адекватность происходящего. Разговаривают не барбер с клиентом, а актер со зрителем, а это немного различные отношения.
— Вы не пробовали кого-либо специально остричь не весьма отлично, чтоб проверить реакцию?
— Не-е-т. Я, напротив, стараюсь постоянно весьма отлично остричь. Не в один момент все выходило. И был вариант, когда, сидя в парикмахерском кресле, человек при мне звонил другому барберу и давал информацию: «Мне запороли стрижку. Сделай чего-нибудть, это страшно». Мне было так жутко в тот момент…
— Почти все ваши коллеги говорят, что актерство — их призвание, не мыслят себя кое-где еще. Вы же сможете заниматься чем угодно, какая тогда у вас мотивация в актерской профессии?
— Увлекательный вопрос. Спасибо за него. Не понимаю, честно я на него отвечу либо нет. Для меня как для гуманиста человеческое — до того как в общей сложности. Роль живого человека — основная. Я просто весьма люблю жизнь. А актерство для меня — это восхитительная возможность все перепробовать, при этом в достаточно безопасном контексте. И с крыши прыгнуть, и какую-нибудь операцию провести, и на гоночном авто погонять, и картину написать, и под ограждением поваляться. Я люблю эту профессию за то, что это весьма крутой инструмент жизнь вкусить. Однако я однозначно не живу ради нее. Она работает на меня, а не я на нее.
— В одном из интервью вы сообщили, что подумываете совершенно уйти из профессии. Это было на чувствах?
— Нет, не на чувствах. Я думаю об этом временами. Однако что совершенно означает — быть в профессии? Сколько это съемочных дней в году? А в те периоды, когда нет смен, я не в профессии? Так что все относительно. Наверняка, воспрещать для себя сниматься я не буду. Может быть, какая-то большая избирательность ко мне придет. А может, я углублюсь в меркантилизм: мне платят гонорар, и я могу применять этот ресурс. Потрачу средства на какое-нибудь путешествие на Эльбрус либо еще парикмахерскую открою.
— Другими словами как цель, способность поменять что-то в этом мире киноискусство вы не рассматриваете?
— Признаюсь, до текущего момента конкретно эта мысль, эта сверхзадача мною двигала. Более 10 годов назад я был идеалистом-романтиком, считал, что заряженность на высочайшие смыслы способна что-то поменять и трогать. Может быть, частично я разочаровался в синематографе. Я понимаю, что кино может заставлять людей ощущать, однако якобы бы лично меня это не так побуждает на данный момент, как ранее. Бытовые радости мне поближе. Не понимаю, повеселит ли условно кого-либо сериал «Хроники русской революции», однако понимаю, что, если я прекрасно подстригу человека и его супруга произнесет: «Как классно ты выглядишь!», он придет ко мне к тому же купит для себя тот одеколон, которым я его брызгал. Вот тут есть реальное преобразование, подобная вот теория малых дел, а не вся эта звучная философия из серии «глаголом жечь сердца людей».
— Вы встречались с далай-ламой. Какое впечатление он на вас произвел?
— Для меня особым было то чувство, которое я испытал при встрече, когда пожал ему руку. Появилась ухмылка подобной силы, что даже скулы свело. Гигантскую удовлетворенность я ощутил, счастье. Там собралась весьма разношерстная публика: западные путники, русские отшельники, обыкновенные индийцы и звезды Болливуда. Большая часть их посиживала на полу в резиденции, не на бетоне, а на коврах, и монахи регулировали все это движение. Далай-лама показался мне каким-то отрешенным от всей данной суеты, погруженным в себя. И вот кроме воспоминания о том моменте чувства счастья мне до сего времени любопытно, о чем все-таки он задумывался тогда.
— Есть теория, что люди совершенно встречаются неслучайно, а уж подобная встреча, думаю, обязана иметь важное значение.
— Непременно, я ведь свою мечту исполнил. Мне весьма нравится то, что этот человек передает, о чем говорит, к чему призывает. Близка его философия, ценности. Мне кажется, что он весьма мощный и при всем этом легкий.
— Вы упомянули, что вы гуманист. А ваш гуманизм выражается в некий активной позиции? Либо же вы просто стараетесь не создавать ничего отвратительного?
— Понимаете, если б любой человек на Земле не делал ничего отвратительного, мы жили бы в еще более чудесном мире. Ни при каких обстоятельствах недозволено это обесценивать. А уж что-то конкретное создавать: высаживать леса, жертвовать баснословные суммы на благотворительность, мирить враждующие народы и так дальше, это совершенно запредельный уровень. Я до него пока не дорос, однако вот далай-лама, мне кажется, как раз подобной человек. Этим он меня и впечатлил, влюбил в себя.
— А вы участвовали в ретритах?
— Нет, не участвовал. Приходили мысли утилитарного характеристики: когда есть большущее количество маленьких задач, типа ответить на 500 сообщений, сходить на 100 встреч, сняться в 2-ух фильмах наряду с тем, чтоб убраться дома, возникает иногда желание съездить на ретрит, чтоб отключить телефон и голову заодно. (Улыбается.) Однако так, чтоб открыть себе какую-то правду, нет. Я об этом не думал.
— Вы сообщили про молчащий телефон. А что вам лучший выходной, лучший отдых?
— Я человек природы. Дом в лесу, дров порубить, в озере порыбачить. Движок какой-либо перебрать, книгу почитать. Кино в ближайшее время мне тяжело глядеть. Это вроде бы наблюдение за заменителем жизни. И какой бы убедительной, захватывающей ни была история, настоящая жизнь мне увлекательнее. Я вот сегодня днем на велике катался, остановился около самоката в грязищи, достал его, поставил. Поразмыслил: «Как здорово: мне не разрезает глаз и другим не будет». Это не мой самокат, он совершенно никакого дела ко мне не имеет. Я просто добавил немножко порядка в этот беспорядочный мир. И никакой в этом глубинной философии нет. А наслаждение есть.
— Вы сначала интервью упомянули про возраст. Думаю, взросление — это к тому же ответственность не только за себя. Есть ли у вас о ком волноваться?
— Естественно. И родители, и женщина, и рыбка. Еще собаку желаю завести.
